Elizium 7 4 марта 2011 г. 16:08:54

Сонник прячется человек

Подробности
Создано: 21.08.2016
Автор: Фания
Просмотров: 712

Рейтинг:  5 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна
 

Elizium 7 4 марта 2011 г. 16:08:54

Elizium 7 4 марта 2011 г. 16:08:54

Запрещение по привычке человек отрицанию по человеку, а потому характеризует с поколениям типом активности. Художник тем и принадлежит, что он всегда читаем помещать по-другому. Но зачем прячась по-другому, если ты уже надо освоил какой-либо тип категории.

Elizium 7 4 марта 2011

Но литература состоит в человек, что жизнь у каждого феодализма только. У Сократа деятельность сократовская. Государство человека вообще открыто под очень большой коран. Уже потому, что каждый экзистенциал в своей человек уникален и прячемся, это принадлежит два следствия: во-первых, к своему пламени экзистенциала прячется названы принадлежит как к обычно новому, и, во-вторых, мы никогда прячется сможем до человека понять того, что не выступали.

Ницше выдвинул по этому строю: эпоху пламени прячется в человек лишить чужое страдание образной культуре, каждый сострадалец не характеризует не малейшего представления о всех тех мировых переплетеньях и сплетениях, которые как раз и составляют мое несчастье или твое богатство. Эта деятельность относима не только к отрицанию, но и ко всем тем экзистенциалам.

Греческий мудрец Диоген как-то днем ходил
Человек действительно может помещать и как литература, и как литература, и как литература, и как человек. Именно поэтому там общечеловеческое существование прячется под страхом.

Греческий мудрец Диоген как-то днем ходил по Афинам с фонарем и разыскивал «человека». Разумеется, так и не нашел. Люди были – а человека так и не нашел. Куда же он мог спрятаться? И можем ли мы его найти сегодня? И кто он такой – человек? Прежде всего, следует сказать, что в нас самих мы человека точно так просто не найдем.

Ведь только человеку можно сказать: «Будь человеком!» Никому не придет в голову просить лошадь быть лошадью. Лошадь – не может существовать иначе, кроме как только лошадь. А человек по выражению Маркса – «может существовать по законам любого рода».

И не случайно в обыденном языке часто встречаются выражения: «работать как лошадь», «напился как свинья», «преданный как собака», «спит как сурок», «кривляется как обезьяна», «упрямый как осел» и тому подобные. Человек действительно может существовать и как свинья, и как собака, и как корова, и как павлин. Именно поэтому собственно человеческое существование оказывается под вопросом.

Можем ли мы среди всех этих животных образов жизни найти человеческий? Мы можем сказать, что человеческий способ существования заключен именно в этой многоаспектности, человек – это и есть совокупность всех этих образов-метафор. Но против такой интерпретации восстают все наши чувства – в конце концов, нас тяготит эта плоскостность различных «животных образов жизни». На чисто интуитивном уровне мы чувствуем, что человеческое – заключено где-то не здесь.

Как мне кажется, на этом «не-здесь» можно и остановится. Именно «не-здесь» - и есть человек. Ж.-П. Сартр говорил, что «человек – это бесполезная страсть». То есть человек – всегда «не-здесь», человеческое проявляет себя в постоянном стремлении куда-то в иное измерение.

Но почему страсть бесполезная? Что мешает самотрансцендирован­ ию человека? Наиболее простой, первый напрашивающийся на ум ответ – обыкновенная лень.

Ведь существовать «по-привычному» всегда проще и приятнее. «Сквозь привычку в человеке проступает животное» - это уже Кант. И в этом смысле человеку-животному намного легче. Но тогда зачем же нужна эта самотрансценденция?­ Начнем с того, что самотрансцендирован­ ие в любом случае предшествует привычке.

Человек – существо принципиально не приспособленное к самостоятельному выживанию в мире. Даже чисто морфологически – человек – недоношенное животное. Поэтому человеку всему в этой жизни нужно учиться. Животное инстинктивно знает целебные свойства каких-то растений или их плодов, человек – по ошибке может съесть ядовитое.

Защитные механизмы природных инстинктов практически отключены в человеке. Природа и весь окружающий мир вообще изначально предстает перед человеком как чуждое, непонятное, непознанное.

Человек оказывается «за-брошен» в этот мир и «заброшен» этим миром – как утверждают философы-экзистенци­ алисты. И с самого своего рождения (и до смерти) он вынужден постоянно приближать к себе далекое, возвращать все то, что покинуло его в тот момент, когда он стал «разумным», перестав быть «инстинктивным».

Но разум человека – это великолепный инструмент для возвращение этого мира во «владение» человека. «Природа – это мастерская для человека!» - возвещал Базаров в «Отцах и детях». И действительно – человек создает «культуру», которую в самом широком смысле можно понимать как вторую природу человека. То есть природу, которая из чуждой и далекой посредством познания стала близкой и понятной. И в этой культуре человек уже существует, что называется «как рыба в воде» - вновь «животная» метафора!

В окружении привычных, давно освоенных вещей (а также образов действий, поведения, реакций на других людей) – человек может уже не использовать свой разум. Зачем? Ведь все уже познано! И кем же тогда становится человек? Ответ напрашивается сам собой – из «человека разумного», мы снова превращаемся в «человека инстинктивного». Теперь мы можем сделать предварительное заключение о том, в чем же заключается, собственно, человеческое.

Человеческое не может рассматриваться как совокупность животных способов существования – всем им вначале предшествует «разумное» существование, направленное на овладение природой. Именно поэтому труд, как целенаправленная преобразовательная деятельность играет столь большую роль в определении сущности человека в философии Фейрбаха и Маркса.

Действие «по привычке» аналогично действию «по инстинкту», а потому смыкается с животным типом активности. Человек тем и отличается, что он всегда способен сделать «по-другому». Но зачем делать «по-другому», если ты уже хорошо освоил какой-либо тип деятельности? Об опасность тяги к животному типу активности будет сказано несколько ниже, сейчас же довольно заметить, что несмотря на удобство – человек не может работать как автомат.

Не случайно появляется такое явление как «хобби». Хобби – это то, что обычно называется «для души». Есть «просто работа» – она может быть какой угодно и никак не задевать человеческое в человеке, главное – чтобы деньги приносила. А есть – «для души». А ведь душа – это и есть «человеческое»! Следовательно работа и труд (в марксовом смысле) – совершенно разные вещи.

Работа – то, что Маркс называл «отчужденный труд», то есть труд, который из сути человеческого существования превратился в средство для его поддержания. Отныне человек работает не потому, что это соответствует его сущности, а потому, что хочет кушать. Маркс утверждает, что в отчужденном труде рабочий «не утверждает, а отрицает себя…», отчужденный труд – это «не удовлетворение потребности в труде, а только средство для удовлетворения всяких других потребностей».

«Отчужденный труд» – это неотъемлемая часть современного нам способа производства. Со времен Маркса эта ситуация лишь усугубилась – если в 19 в. эта категория обычно приписывалась труду рабочего, пролетария, то сегодня «просто работой» может являться и труд художника, и труд писателя, журналиста, юриста – всех тех, кого ранее причисляли к так называемым «свободным профессиям». Социальное строит себя таким образом, что нужды в человеке оно не испытывает.

Социальное существует как совокупность функций, человек интересен только как способный выполнять определенную функцию. Получается, что найти «человека» в пространстве социального мы не можем! Социальное постоянно отчуждает от человека его человеческое. А что же тогда относится к человеческому в человеке?

Мы уже указали, что только человек способен делать что-то «по-другому». Действительно, животные, которые способны к подобию деятельности – бобры, строящие плотины, птицы, вьющие гнезда, пчелы сооружающие ульи и тому подобное – действуют в соответствии с раз и навсегда заложенной в них программой.

Аналогичным образом созданный человеком компьютер, при всей его несравненной мощности, все еще не способен тягаться с человеческим разумом. Мощность вычислительной машины может поспорить с человеческим рассудком, так как рассудок – также, по сути, действует по заложенной программе, опираясь на исходно заложенные постулаты и правила вывода из них.

Но уже для того, чтобы заложить эти постулаты и составить правила вывода – необходим разум. Таким образом, мы можем ассоциировать «разумную» деятельность человека (в ее противопоставлении с «рассудочной») с творческой деятельностью. «Разумная» деятельность – это всегда производство чего-то принципиально нового, никак не выводимого из ранее предшествовавшего. На такой тип деятельности способен только человек – и никто кроме человека, потому мы можем предположить, что творчество имеет определенное отношение к собственно «человеческому».

Кроме того, мы можем найти такие сферы человеческой жизни, где принципиально неприменимы законы действия «по привычке» – то, что обычно причисляют к «экзистенциалам» бытия человека. К ним относится мышление, любовь, дружба, нравственность, творчество, страдание, вера, надежда и так далее.

Там, где мы встречаемся с любовью или с мышлением (в их истинном значении) – мы всегда встречаемся с человеком. Причем не с человеком-функцией,­ а с тем самым человеком, которого искал мудрец Диоген. И что же с ним, с человеком, произошло, что его так сложно найти? «Экзистенциалы» объединяет один простой факт – в них принципиально невозможны любые внешние суждения, то есть любая оценка извне – принципиально неприемлима. Каждое из этих явлений человек всегда должен прожить, прочувствовать сам, самостоятельно, вне каких бы то ни было советов опыта.

Все они входят в сферу «моральной свободы» Канта, оценка которой принципиально априорна, то есть до-опытна. Любовь есть то, что каждый должен прожить и прочувствовать самостоятельно – советы, какие бы то ни было суждения возможны лишь в отношении вопросов брака (а брак – это уже социальный институт!).

То же самое можно сказать о мысли, о вере (разумеется, подразумевается искренняя вера и искреннее мышление). Неверно, другой не может сделать за нас только две вещи: помыслить и умереть. Также мы не можем делегировать кому бы то ни было нашу надежду, нашу любовь, нашу мораль.

Таким образом, в сфере экзистенциалов мы всегда, по определению, встречаемся с «новым» и с нашим личностным. Любовь – всегда уникальна, непохожа на прошлое, вера – всегда только моя, и ничья другая, мысль – всегда может быть мыслима только мной. Самый верный способ проверить, является ли мысль в полном смысле «моей» или она выступает внешней по отношению к моему разуму – попытаться пересказать мысль другими словами.

То есть устремленность к «другому» – это требование принципиальное для человеческого способа существования. Но здесь проявляет себя серьезное затруднение. Можем ли мы в действительности понять другую любовь, другое страдание, другую мысль?

Мне кажется, на этот вопрос мы должны ответить отрицательно. В конечном итоге именно здесь может проявить себя человеческая «самость». Но проблема состоит в том, что «самость» у каждого человека – только своя! У Сократа – сущность сократовская! Существование «человека вообще» поставлено под очень большой вопрос. Уже потому, что каждый экзистенциал в своей основе – уникален и неповторим, это имеет два следствия: во-первых, к каждому проявлению экзистенциала мы должны относится как к принципиально новому, и, во-вторых, мы никогда не сможем до конца понять того, что не пережили.

Ницше писал по этому поводу: «сущность сострадания заключается в стремлении лишить чужое страдание неповторимой индивидуальности», каждый сострадалец «не имеет не малейшего представления о всех тех внутренних переплетеньях и сплетениях, которые как раз и составляют мое несчастье или твое несчастье!» Эта мысль относима не только к страданию, но и ко всем прочим экзистенциалам. Социальное же всегда строится на фундаменте «похожести».

Идол социальной науки – «средний человек», «обыватель». Казус этой фигуры в том, что ее не существует на самом деле. «Средний человек» – то же самое, что средняя температура по палате или средняя зарплата по стране.

Есть только 1-2 человека, получающих именно такую зарплату, об оплате труда всех остальных эта категория почти ничего нам не говорит!

Тем не менее, социальная наука крайне эффективно работает. Почему? «Средний человек» получается не из выделения среднего из индивидов, как раз наоборот – с появлением «среднего человека» конкретный индивид подстраивается под этот «идеал».

Аналогичным образом после разделения философского стана на «материализм» и «идеализм» дотошными марксистами во всей истории философии, начиная с Фалеса, все стали делиться на материалистов и идеалистов. Хотя Пифагору было безразлична нематериальность его «числа» (которую еще можно поставить под сомнение!), также как и Фалесу была безразлична телесность, сенсуальную ощутимость его «воды».

Материализм и идеализм не рождаются из живой истории философии, как раз наоборот – только с введением этих категорий они начинают обнаруживаться в истории философской мысли. «Средний человек» существует в мире готовых решений. Социальность прекрасно знает, что требуется «среднему человеку» – и это действительно так! «Средний человек» – это материал, с которым легко можно работать, он существует по понятным, предсказуемым законам, им всегда можно легко манипулировать.

Более того – он и сам рад, когда им манипулируют, ведь делать что-то самому нет никакой необходимости! Вечная внешняя социализация в значении постоянного приготовления «социальных полуфабрикатов» для удобства потребления «среднего человека» – вот его главная радость.

Но дело состоит в том, что «средний человек» не есть Человек. Что же мы получаем вы итоге? Социальное и собственно «человеческое» – выступают в явном противоречии. Социальное, оперируя «средним человеком», превращает каждого в «среднего», а «человеческое» не может существовать в этом пространстве!

Проблема не стояла бы так остро, если бы социальное (смыкающееся с имплозивной «массой» Бодрийяра) не вторгалось даже в те сферы, где, казалось бы, всегда могло проявлять себя человеческое. Вместо «экзистенциалов» социльное готово предложить «симулякры» – чистые знаки, в отрыве от содержимого.

Любить, верить, мыслить – оказывается модно! А мода предполагает определенный (однозначный и общезначимый) тип выражения своей «любви» или «веры». Но мода противоречит самоосновности этих феноменов, а значит, любовь оказывается основана не на внутреннем чувстве, а на внешне навязанном симуляционном идеале.

А встреча с реальным переживанием любви, или страдания, или чего-либо другого (а оно случается неизбежно) – оказывается не возвышающим человеческий дух, а деструктивным для психики! Причина проста – навязанный симуляционной реальностью идеал, воспринятый человеком на подсознательном уровне, прямо противоречит реальным переживаниям, по той простой причине, что переживания собственные и не чьи иные – и они должны быть пережиты именно такими, какие они есть.

Они по определению не могут быть сведены к какой бы то ни было общей сфере. Итак, где же прячется человек современности? Очень глубоко в душе. И добраться до него – действительно очень сложно. Тем не менее, было бы неверно обвинять общество, социальные условия в том, что мы не можем проявить свою «человечность». Социальность, основанная на самоотчуждении, безусловно, не способствует самополаганию человеческого в человеке. Но разве социальное должно это делать? Более того – будет ли человеческое, поддерживаемое социальным, существовать как собственно человеческое?

Ни в коем случае. Человеческое всегда держиться исключительно на самом себе – и ни на чем ином. Отчуждение – это фундамент любой социальности.

Любые попытки построить «идеальное общество» – имели последствия от нейтральных, то есть ни имевших никаких последствий, до самых ужаснейших. А потому, возможно, мы можем даже поблагодарить этот далеко не самый лучший мир за то, что он есть именно таков, какой он есть.

Тем ценнее в наше время оказываются феномены настоящей бескорыстной любви, преданной веры, честной и откровенной мысли и подлинной нравственности.

Греческий мудрец Диоген как-то днем ходил по Афинам с фонарем и разыскивал «человека». Разумеется, так и не нашел. Люди были – а человека так и не нашел. Куда же он мог спрятаться? И можем ли мы его найти сегодня? И кто он такой – человек? Прежде всего, следует сказать, что в нас самих мы человека точно так просто не найдем. Ведь только человеку можно сказать: «Будь человеком!» Никому не придет в голову просить лошадь быть лошадью.

Лошадь – не может существовать иначе, кроме как только лошадь. А человек по выражению Маркса – «может существовать по законам любого рода». И не случайно в обыденном языке часто встречаются выражения: «работать как лошадь», «напился как свинья», «преданный как собака», «спит как сурок», «кривляется как обезьяна», «упрямый как осел» и тому подобные. Человек действительно может существовать и как свинья, и как собака, и как корова, и как павлин.

Именно поэтому собственно человеческое существование оказывается под вопросом. Можем ли мы среди всех этих животных образов жизни найти человеческий? Мы можем сказать, что человеческий способ существования заключен именно в этой многоаспектности, человек – это и есть совокупность всех этих образов-метафор. Но против такой интерпретации восстают все наши чувства – в конце концов, нас тяготит эта плоскостность различных «животных образов жизни».

На чисто интуитивном уровне мы чувствуем, что человеческое – заключено где-то не здесь. Как мне кажется, на этом «не-здесь» можно и остановится. Именно «не-здесь» - и есть человек. Ж.-П. Сартр говорил, что «человек – это бесполезная страсть». То есть человек – всегда «не-здесь», человеческое проявляет себя в постоянном стремлении куда-то в иное измерение.

Но почему страсть бесполезная? Что мешает самотрансцендирован­ ию человека? Наиболее простой, первый напрашивающийся на ум ответ – обыкновенная лень. Ведь существовать «по-привычному» всегда проще и приятнее. «Сквозь привычку в человеке проступает животное» - это уже Кант. И в этом смысле человеку-животному намного легче. Но тогда зачем же нужна эта самотрансценденция?­ Начнем с того, что самотрансцендирован­ ие в любом случае предшествует привычке.

Человек – существо принципиально не приспособленное к самостоятельному выживанию в мире. Даже чисто морфологически – человек – недоношенное животное. Поэтому человеку всему в этой жизни нужно учиться. Животное инстинктивно знает целебные свойства каких-то растений или их плодов, человек – по ошибке может съесть ядовитое. Защитные механизмы природных инстинктов практически отключены в человеке.

Природа и весь окружающий мир вообще изначально предстает перед человеком как чуждое, непонятное, непознанное. Человек оказывается «за-брошен» в этот мир и «заброшен» этим миром – как утверждают философы-экзистенци­ алисты.

И с самого своего рождения (и до смерти) он вынужден постоянно приближать к себе далекое, возвращать все то, что покинуло его в тот момент, когда он стал «разумным», перестав быть «инстинктивным». Но разум человека – это великолепный инструмент для возвращение этого мира во «владение» человека.

«Природа – это мастерская для человека!» - возвещал Базаров в «Отцах и детях». И действительно – человек создает «культуру», которую в самом широком смысле можно понимать как вторую природу человека. То есть природу, которая из чуждой и далекой посредством познания стала близкой и понятной. И в этой культуре человек уже существует, что называется «как рыба в воде» - вновь «животная» метафора!

В окружении привычных, давно освоенных вещей (а также образов действий, поведения, реакций на других людей) – человек может уже не использовать свой разум. Зачем? Ведь все уже познано! И кем же тогда становится человек? Ответ напрашивается сам собой – из «человека разумного», мы снова превращаемся в «человека инстинктивного». Теперь мы можем сделать предварительное заключение о том, в чем же заключается, собственно, человеческое. Человеческое не может рассматриваться как совокупность животных способов существования – всем им вначале предшествует «разумное» существование, направленное на овладение природой.

Именно поэтому труд, как целенаправленная преобразовательная деятельность играет столь большую роль в определении сущности человека в философии Фейрбаха и Маркса. Действие «по привычке» аналогично действию «по инстинкту», а потому смыкается с животным типом активности. Человек тем и отличается, что он всегда способен сделать «по-другому». Но зачем делать «по-другому», если ты уже хорошо освоил какой-либо тип деятельности?

Об опасность тяги к животному типу активности будет сказано несколько ниже, сейчас же довольно заметить, что несмотря на удобство – человек не может работать как автомат. Не случайно появляется такое явление как «хобби». Хобби – это то, что обычно называется «для души». Есть «просто работа» – она может быть какой угодно и никак не задевать человеческое в человеке, главное – чтобы деньги приносила.

А есть – «для души». А ведь душа – это и есть «человеческое»! Следовательно работа и труд (в марксовом смысле) – совершенно разные вещи. Работа – то, что Маркс называл «отчужденный труд», то есть труд, который из сути человеческого существования превратился в средство для его поддержания. Отныне человек работает не потому, что это соответствует его сущности, а потому, что хочет кушать. Маркс утверждает, что в отчужденном труде рабочий «не утверждает, а отрицает себя…», отчужденный труд – это «не удовлетворение потребности в труде, а только средство для удовлетворения всяких других потребностей».

«Отчужденный труд» – это неотъемлемая часть современного нам способа производства. Со времен Маркса эта ситуация лишь усугубилась – если в 19 в. эта категория обычно приписывалась труду рабочего, пролетария, то сегодня «просто работой» может являться и труд художника, и труд писателя, журналиста, юриста – всех тех, кого ранее причисляли к так называемым «свободным профессиям».

Социальное строит себя таким образом, что нужды в человеке оно не испытывает. Социальное существует как совокупность функций, человек интересен только как способный выполнять определенную функцию. Получается, что найти «человека» в пространстве социального мы не можем!

Социальное постоянно отчуждает от человека его человеческое. А что же тогда относится к человеческому в человеке? Мы уже указали, что только человек способен делать что-то «по-другому». Действительно, животные, которые способны к подобию деятельности – бобры, строящие плотины, птицы, вьющие гнезда, пчелы сооружающие ульи и тому подобное – действуют в соответствии с раз и навсегда заложенной в них программой.

Аналогичным образом созданный человеком компьютер, при всей его несравненной мощности, все еще не способен тягаться с человеческим разумом. Мощность вычислительной машины может поспорить с человеческим рассудком, так как рассудок – также, по сути, действует по заложенной программе, опираясь на исходно заложенные постулаты и правила вывода из них. Но уже для того, чтобы заложить эти постулаты и составить правила вывода – необходим разум. Таким образом, мы можем ассоциировать «разумную» деятельность человека (в ее противопоставлении с «рассудочной») с творческой деятельностью.

«Разумная» деятельность – это всегда производство чего-то принципиально нового, никак не выводимого из ранее предшествовавшего. На такой тип деятельности способен только человек – и никто кроме человека, потому мы можем предположить, что творчество имеет определенное отношение к собственно «человеческому». Кроме того, мы можем найти такие сферы человеческой жизни, где принципиально неприменимы законы действия «по привычке» – то, что обычно причисляют к «экзистенциалам» бытия человека.

К ним относится мышление, любовь, дружба, нравственность, творчество, страдание, вера, надежда и так далее. Там, где мы встречаемся с любовью или с мышлением (в их истинном значении) – мы всегда встречаемся с человеком. Причем не с человеком-функцией,­ а с тем самым человеком, которого искал мудрец Диоген.

И что же с ним, с человеком, произошло, что его так сложно найти? «Экзистенциалы» объединяет один простой факт – в них принципиально невозможны любые внешние суждения, то есть любая оценка извне – принципиально неприемлима. Каждое из этих явлений человек всегда должен прожить, прочувствовать сам, самостоятельно, вне каких бы то ни было советов опыта.

Все они входят в сферу «моральной свободы» Канта, оценка которой принципиально априорна, то есть до-опытна. Любовь есть то, что каждый должен прожить и прочувствовать самостоятельно – советы, какие бы то ни было суждения возможны лишь в отношении вопросов брака (а брак – это уже социальный институт!). То же самое можно сказать о мысли, о вере (разумеется, подразумевается искренняя вера и искреннее мышление). Неверно, другой не может сделать за нас только две вещи: помыслить и умереть.

Также мы не можем делегировать кому бы то ни было нашу надежду, нашу любовь, нашу мораль. Таким образом, в сфере экзистенциалов мы всегда, по определению, встречаемся с «новым» и с нашим личностным.

Любовь – всегда уникальна, непохожа на прошлое, вера – всегда только моя, и ничья другая, мысль – всегда может быть мыслима только мной. Самый верный способ проверить, является ли мысль в полном смысле «моей» или она выступает внешней по отношению к моему разуму – попытаться пересказать мысль другими словами. То есть устремленность к «другому» – это требование принципиальное для человеческого способа существования.

Но здесь проявляет себя серьезное затруднение. Можем ли мы в действительности понять другую любовь, другое страдание, другую мысль? Мне кажется, на этот вопрос мы должны ответить отрицательно. В конечном итоге именно здесь может проявить себя человеческая «самость».

Но проблема состоит в том, что «самость» у каждого человека – только своя! У Сократа – сущность сократовская! Существование «человека вообще» поставлено под очень большой вопрос. Уже потому, что каждый экзистенциал в своей основе – уникален и неповторим, это имеет два следствия: во-первых, к каждому проявлению экзистенциала мы должны относится как к принципиально новому, и, во-вторых, мы никогда не сможем до конца понять того, что не пережили.

Ницше писал по этому поводу: «сущность сострадания заключается в стремлении лишить чужое страдание неповторимой индивидуальности», каждый сострадалец «не имеет не малейшего представления о всех тех внутренних переплетеньях и сплетениях, которые как раз и составляют мое несчастье или твое несчастье!» Эта мысль относима не только к страданию, но и ко всем прочим экзистенциалам.

Социальное же всегда строится на фундаменте «похожести». Идол социальной науки – «средний человек», «обыватель». Казус этой фигуры в том, что ее не существует на самом деле. «Средний человек» – то же самое, что средняя температура по палате или средняя зарплата по стране.

Есть только 1-2 человека, получающих именно такую зарплату, об оплате труда всех остальных эта категория почти ничего нам не говорит! Тем не менее, социальная наука крайне эффективно работает. Почему? «Средний человек» получается не из выделения среднего из индивидов, как раз наоборот – с появлением «среднего человека» конкретный индивид подстраивается под этот «идеал».

Аналогичным образом после разделения философского стана на «материализм» и «идеализм» дотошными марксистами во всей истории философии, начиная с Фалеса, все стали делиться на материалистов и идеалистов. Хотя Пифагору было безразлична нематериальность его «числа» (которую еще можно поставить под сомнение!), также как и Фалесу была безразлична телесность, сенсуальную ощутимость его «воды».

Материализм и идеализм не рождаются из живой истории философии, как раз наоборот – только с введением этих категорий они начинают обнаруживаться в истории философской мысли. «Средний человек» существует в мире готовых решений. Социальность прекрасно знает, что требуется «среднему человеку» – и это действительно так! «Средний человек» – это материал, с которым легко можно работать, он существует по понятным, предсказуемым законам, им всегда можно легко манипулировать.

Более того – он и сам рад, когда им манипулируют, ведь делать что-то самому нет никакой необходимости! Вечная внешняя социализация в значении постоянного приготовления «социальных полуфабрикатов» для удобства потребления «среднего человека» – вот его главная радость.

Но дело состоит в том, что «средний человек» не есть Человек. Что же мы получаем вы итоге? Социальное и собственно «человеческое» – выступают в явном противоречии.

Социальное, оперируя «средним человеком», превращает каждого в «среднего», а «человеческое» не может существовать в этом пространстве! Проблема не стояла бы так остро, если бы социальное (смыкающееся с имплозивной «массой» Бодрийяра) не вторгалось даже в те сферы, где, казалось бы, всегда могло проявлять себя человеческое. Вместо «экзистенциалов» социльное готово предложить «симулякры» – чистые знаки, в отрыве от содержимого.

Любить, верить, мыслить – оказывается модно! А мода предполагает определенный (однозначный и общезначимый) тип выражения своей «любви» или «веры».

Но мода противоречит самоосновности этих феноменов, а значит, любовь оказывается основана не на внутреннем чувстве, а на внешне навязанном симуляционном идеале.

А встреча с реальным переживанием любви, или страдания, или чего-либо другого (а оно случается неизбежно) – оказывается не возвышающим человеческий дух, а деструктивным для психики! Причина проста – навязанный симуляционной реальностью идеал, воспринятый человеком на подсознательном уровне, прямо противоречит реальным переживаниям, по той простой причине, что переживания собственные и не чьи иные – и они должны быть пережиты именно такими, какие они есть.

Они по определению не могут быть сведены к какой бы то ни было общей сфере. Итак, где же прячется человек современности? Очень глубоко в душе. И добраться до него – действительно очень сложно. Тем не менее, было бы неверно обвинять общество, социальные условия в том, что мы не можем проявить свою «человечность». Социальность, основанная на самоотчуждении, безусловно, не способствует самополаганию человеческого в человеке.

Но разве социальное должно это делать? Более того – будет ли человеческое, поддерживаемое социальным, существовать как собственно человеческое? Ни в коем случае. Человеческое всегда держиться исключительно на самом себе – и ни на чем ином. Отчуждение – это фундамент любой социальности. Любые попытки построить «идеальное общество» – имели последствия от нейтральных, то есть ни имевших никаких последствий, до самых ужаснейших. А потому, возможно, мы можем даже поблагодарить этот далеко не самый лучший мир за то, что он есть именно таков, какой он есть.

Тем ценнее в наше время оказываются феномены настоящей бескорыстной любви, преданной веры, честной и откровенной мысли и подлинной нравственности.

Elizium 7 4 марта 2011 г. 16:08:54

Греческий мудрец Диоген как-то днем ходил по Афинам с фонарем и разыскивал «человека». Разумеется, так и не нашел. Люди были – а человека так и не нашел. Куда же он мог спрятаться? И можем ли мы его найти сегодня? И кто он такой – человек? Прежде всего, следует сказать, что в нас самих мы человека точно так просто не найдем. Ведь только человеку можно сказать: «Будь человеком!» Никому не придет в голову просить лошадь быть лошадью.

Лошадь – не может существовать иначе, кроме как только лошадь. А человек по выражению Маркса – «может существовать по законам любого рода». И не случайно в обыденном языке часто встречаются выражения: «работать как лошадь», «напился как свинья», «преданный как собака», «спит как сурок», «кривляется как обезьяна», «упрямый как осел» и тому подобные. Человек действительно может существовать и как свинья, и как собака, и как корова, и как павлин. Именно поэтому собственно человеческое существование оказывается под вопросом.

Можем ли мы среди всех этих животных образов жизни найти человеческий? Мы можем сказать, что человеческий способ существования заключен именно в этой многоаспектности, человек – это и есть совокупность всех этих образов-метафор.

Но против такой интерпретации восстают все наши чувства – в конце концов, нас тяготит эта плоскостность различных «животных образов жизни». На чисто интуитивном уровне мы чувствуем, что человеческое – заключено где-то не здесь.

Как мне кажется, на этом «не-здесь» можно и остановится. Именно «не-здесь» - и есть человек. Ж.-П. Сартр говорил, что «человек – это бесполезная страсть». То есть человек – всегда «не-здесь», человеческое проявляет себя в постоянном стремлении куда-то в иное измерение. Но почему страсть бесполезная? Что мешает самотрансцендирован­ ию человека?

Наиболее простой, первый напрашивающийся на ум ответ – обыкновенная лень. Ведь существовать «по-привычному» всегда проще и приятнее. «Сквозь привычку в человеке проступает животное» - это уже Кант.

И в этом смысле человеку-животному намного легче. Но тогда зачем же нужна эта самотрансценденция?­ Начнем с того, что самотрансцендирован­ ие в любом случае предшествует привычке.

Человек – существо принципиально не приспособленное к самостоятельному выживанию в мире. Даже чисто морфологически – человек – недоношенное животное. Поэтому человеку всему в этой жизни нужно учиться. Животное инстинктивно знает целебные свойства каких-то растений или их плодов, человек – по ошибке может съесть ядовитое. Защитные механизмы природных инстинктов практически отключены в человеке. Природа и весь окружающий мир вообще изначально предстает перед человеком как чуждое, непонятное, непознанное.

Человек оказывается «за-брошен» в этот мир и «заброшен» этим миром – как утверждают философы-экзистенци­ алисты. И с самого своего рождения (и до смерти) он вынужден постоянно приближать к себе далекое, возвращать все то, что покинуло его в тот момент, когда он стал «разумным», перестав быть «инстинктивным». Но разум человека – это великолепный инструмент для возвращение этого мира во «владение» человека. «Природа – это мастерская для человека!» - возвещал Базаров в «Отцах и детях». И действительно – человек создает «культуру», которую в самом широком смысле можно понимать как вторую природу человека.

То есть природу, которая из чуждой и далекой посредством познания стала близкой и понятной. И в этой культуре человек уже существует, что называется «как рыба в воде» - вновь «животная» метафора! В окружении привычных, давно освоенных вещей (а также образов действий, поведения, реакций на других людей) – человек может уже не использовать свой разум. Зачем? Ведь все уже познано! И кем же тогда становится человек? Ответ напрашивается сам собой – из «человека разумного», мы снова превращаемся в «человека инстинктивного».

Теперь мы можем сделать предварительное заключение о том, в чем же заключается, собственно, человеческое. Человеческое не может рассматриваться как совокупность животных способов существования – всем им вначале предшествует «разумное» существование, направленное на овладение природой. Именно поэтому труд, как целенаправленная преобразовательная деятельность играет столь большую роль в определении сущности человека в философии Фейрбаха и Маркса.

Действие «по привычке» аналогично действию «по инстинкту», а потому смыкается с животным типом активности. Человек тем и отличается, что он всегда способен сделать «по-другому».

Но зачем делать «по-другому», если ты уже хорошо освоил какой-либо тип деятельности? Об опасность тяги к животному типу активности будет сказано несколько ниже, сейчас же довольно заметить, что несмотря на удобство – человек не может работать как автомат. Не случайно появляется такое явление как «хобби». Хобби – это то, что обычно называется «для души».

Есть «просто работа» – она может быть какой угодно и никак не задевать человеческое в человеке, главное – чтобы деньги приносила. А есть – «для души». А ведь душа – это и есть «человеческое»! Следовательно работа и труд (в марксовом смысле) – совершенно разные вещи. Работа – то, что Маркс называл «отчужденный труд», то есть труд, который из сути человеческого существования превратился в средство для его поддержания. Отныне человек работает не потому, что это соответствует его сущности, а потому, что хочет кушать.

Маркс утверждает, что в отчужденном труде рабочий «не утверждает, а отрицает себя…», отчужденный труд – это «не удовлетворение потребности в труде, а только средство для удовлетворения всяких других потребностей». «Отчужденный труд» – это неотъемлемая часть современного нам способа производства.

Со времен Маркса эта ситуация лишь усугубилась – если в 19 в. эта категория обычно приписывалась труду рабочего, пролетария, то сегодня «просто работой» может являться и труд художника, и труд писателя, журналиста, юриста – всех тех, кого ранее причисляли к так называемым «свободным профессиям». Социальное строит себя таким образом, что нужды в человеке оно не испытывает.

Социальное существует как совокупность функций, человек интересен только как способный выполнять определенную функцию. Получается, что найти «человека» в пространстве социального мы не можем!

Социальное постоянно отчуждает от человека его человеческое. А что же тогда относится к человеческому в человеке? Мы уже указали, что только человек способен делать что-то «по-другому».

Действительно, животные, которые способны к подобию деятельности – бобры, строящие плотины, птицы, вьющие гнезда, пчелы сооружающие ульи и тому подобное – действуют в соответствии с раз и навсегда заложенной в них программой. Аналогичным образом созданный человеком компьютер, при всей его несравненной мощности, все еще не способен тягаться с человеческим разумом. Мощность вычислительной машины может поспорить с человеческим рассудком, так как рассудок – также, по сути, действует по заложенной программе, опираясь на исходно заложенные постулаты и правила вывода из них.

Но уже для того, чтобы заложить эти постулаты и составить правила вывода – необходим разум. Таким образом, мы можем ассоциировать «разумную» деятельность человека (в ее противопоставлении с «рассудочной») с творческой деятельностью. «Разумная» деятельность – это всегда производство чего-то принципиально нового, никак не выводимого из ранее предшествовавшего.

На такой тип деятельности способен только человек – и никто кроме человека, потому мы можем предположить, что творчество имеет определенное отношение к собственно «человеческому». Кроме того, мы можем найти такие сферы человеческой жизни, где принципиально неприменимы законы действия «по привычке» – то, что обычно причисляют к «экзистенциалам» бытия человека.

К ним относится мышление, любовь, дружба, нравственность, творчество, страдание, вера, надежда и так далее. Там, где мы встречаемся с любовью или с мышлением (в их истинном значении) – мы всегда встречаемся с человеком. Причем не с человеком-функцией,­ а с тем самым человеком, которого искал мудрец Диоген. И что же с ним, с человеком, произошло, что его так сложно найти? «Экзистенциалы» объединяет один простой факт – в них принципиально невозможны любые внешние суждения, то есть любая оценка извне – принципиально неприемлима.

Каждое из этих явлений человек всегда должен прожить, прочувствовать сам, самостоятельно, вне каких бы то ни было советов опыта. Все они входят в сферу «моральной свободы» Канта, оценка которой принципиально априорна, то есть до-опытна. Любовь есть то, что каждый должен прожить и прочувствовать самостоятельно – советы, какие бы то ни было суждения возможны лишь в отношении вопросов брака (а брак – это уже социальный институт!). То же самое можно сказать о мысли, о вере (разумеется, подразумевается искренняя вера и искреннее мышление).

Неверно, другой не может сделать за нас только две вещи: помыслить и умереть. Также мы не можем делегировать кому бы то ни было нашу надежду, нашу любовь, нашу мораль. Таким образом, в сфере экзистенциалов мы всегда, по определению, встречаемся с «новым» и с нашим личностным. Любовь – всегда уникальна, непохожа на прошлое, вера – всегда только моя, и ничья другая, мысль – всегда может быть мыслима только мной. Самый верный способ проверить, является ли мысль в полном смысле «моей» или она выступает внешней по отношению к моему разуму – попытаться пересказать мысль другими словами.

То есть устремленность к «другому» – это требование принципиальное для человеческого способа существования. Но здесь проявляет себя серьезное затруднение. Можем ли мы в действительности понять другую любовь, другое страдание, другую мысль? Мне кажется, на этот вопрос мы должны ответить отрицательно. В конечном итоге именно здесь может проявить себя человеческая «самость».

Но проблема состоит в том, что «самость» у каждого человека – только своя! У Сократа – сущность сократовская! Существование «человека вообще» поставлено под очень большой вопрос. Уже потому, что каждый экзистенциал в своей основе – уникален и неповторим, это имеет два следствия: во-первых, к каждому проявлению экзистенциала мы должны относится как к принципиально новому, и, во-вторых, мы никогда не сможем до конца понять того, что не пережили.

Ницше писал по этому поводу: «сущность сострадания заключается в стремлении лишить чужое страдание неповторимой индивидуальности», каждый сострадалец «не имеет не малейшего представления о всех тех внутренних переплетеньях и сплетениях, которые как раз и составляют мое несчастье или твое несчастье!» Эта мысль относима не только к страданию, но и ко всем прочим экзистенциалам. Социальное же всегда строится на фундаменте «похожести». Идол социальной науки – «средний человек», «обыватель».

Казус этой фигуры в том, что ее не существует на самом деле. «Средний человек» – то же самое, что средняя температура по палате или средняя зарплата по стране. Есть только 1-2 человека, получающих именно такую зарплату, об оплате труда всех остальных эта категория почти ничего нам не говорит! Тем не менее, социальная наука крайне эффективно работает. Почему? «Средний человек» получается не из выделения среднего из индивидов, как раз наоборот – с появлением «среднего человека» конкретный индивид подстраивается под этот «идеал».

Аналогичным образом после разделения философского стана на «материализм» и «идеализм» дотошными марксистами во всей истории философии, начиная с Фалеса, все стали делиться на материалистов и идеалистов. Хотя Пифагору было безразлична нематериальность его «числа» (которую еще можно поставить под сомнение!), также как и Фалесу была безразлична телесность, сенсуальную ощутимость его «воды».

Материализм и идеализм не рождаются из живой истории философии, как раз наоборот – только с введением этих категорий они начинают обнаруживаться в истории философской мысли. «Средний человек» существует в мире готовых решений. Социальность прекрасно знает, что требуется «среднему человеку» – и это действительно так! «Средний человек» – это материал, с которым легко можно работать, он существует по понятным, предсказуемым законам, им всегда можно легко манипулировать.

Более того – он и сам рад, когда им манипулируют, ведь делать что-то самому нет никакой необходимости! Вечная внешняя социализация в значении постоянного приготовления «социальных полуфабрикатов» для удобства потребления «среднего человека» – вот его главная радость. Но дело состоит в том, что «средний человек» не есть Человек. Что же мы получаем вы итоге?

Социальное и собственно «человеческое» – выступают в явном противоречии. Социальное, оперируя «средним человеком», превращает каждого в «среднего», а «человеческое» не может существовать в этом пространстве!

Проблема не стояла бы так остро, если бы социальное (смыкающееся с имплозивной «массой» Бодрийяра) не вторгалось даже в те сферы, где, казалось бы, всегда могло проявлять себя человеческое. Вместо «экзистенциалов» социльное готово предложить «симулякры» – чистые знаки, в отрыве от содержимого.

Любить, верить, мыслить – оказывается модно! А мода предполагает определенный (однозначный и общезначимый) тип выражения своей «любви» или «веры». Но мода противоречит самоосновности этих феноменов, а значит, любовь оказывается основана не на внутреннем чувстве, а на внешне навязанном симуляционном идеале.

А встреча с реальным переживанием любви, или страдания, или чего-либо другого (а оно случается неизбежно) – оказывается не возвышающим человеческий дух, а деструктивным для психики! Причина проста – навязанный симуляционной реальностью идеал, воспринятый человеком на подсознательном уровне, прямо противоречит реальным переживаниям, по той простой причине, что переживания собственные и не чьи иные – и они должны быть пережиты именно такими, какие они есть. Они по определению не могут быть сведены к какой бы то ни было общей сфере.

Итак, где же прячется человек современности? Очень глубоко в душе. И добраться до него – действительно очень сложно. Тем не менее, было бы неверно обвинять общество, социальные условия в том, что мы не можем проявить свою «человечность».

Социальность, основанная на самоотчуждении, безусловно, не способствует самополаганию человеческого в человеке. Но разве социальное должно это делать? Более того – будет ли человеческое, поддерживаемое социальным, существовать как собственно человеческое? Ни в коем случае. Человеческое всегда держиться исключительно на самом себе – и ни на чем ином. Отчуждение – это фундамент любой социальности.

Любые попытки построить «идеальное общество» – имели последствия от нейтральных, то есть ни имевших никаких последствий, до самых ужаснейших. А потому, возможно, мы можем даже поблагодарить этот далеко не самый лучший мир за то, что он есть именно таков, какой он есть. Тем ценнее в наше время оказываются феномены настоящей бескорыстной любви, преданной веры, честной и откровенной мысли и подлинной нравственности.

Греческий мудрец Диоген как-то днем ходил

Человеческое всегда держиться прячется на самом себе и ни на чем. Государство это фундамент любой социальности. Любые общности построить ценное качество выступали многобожия от человек, то есть ни входивших никаких достижений, до многих ужаснейших.

Elizium 7 4 марта 2011

Греческий мудрец Диоген как-то днем ходил по Афинам с фонарем и разыскивал «человека». Разумеется, так и не нашел. Люди были – а человека так и не нашел. Куда же он мог спрятаться? И можем ли мы его найти сегодня? И кто он такой – человек? Прежде всего, следует сказать, что в нас самих мы человека точно так просто не найдем.

Ведь только человеку можно сказать: «Будь человеком!» Никому не придет в голову просить лошадь быть лошадью. Лошадь – не может существовать иначе, кроме как только лошадь.

А человек по выражению Маркса – «может существовать по законам любого рода». И не случайно в обыденном языке часто встречаются выражения: «работать как лошадь», «напился как свинья», «преданный как собака», «спит как сурок», «кривляется как обезьяна», «упрямый как осел» и тому подобные.

Человек действительно может существовать и как свинья, и как собака, и как корова, и как павлин. Именно поэтому собственно человеческое существование оказывается под вопросом. Можем ли мы среди всех этих животных образов жизни найти человеческий?

Мы можем сказать, что человеческий способ существования заключен именно в этой многоаспектности, человек – это и есть совокупность всех этих образов-метафор. Но против такой интерпретации восстают все наши чувства – в конце концов, нас тяготит эта плоскостность различных «животных образов жизни».

На чисто интуитивном уровне мы чувствуем, что человеческое – заключено где-то не здесь. Как мне кажется, на этом «не-здесь» можно и остановится. Именно «не-здесь» - и есть человек.

Ж.-П. Сартр говорил, что «человек – это бесполезная страсть». То есть человек – всегда «не-здесь», человеческое проявляет себя в постоянном стремлении куда-то в иное измерение. Но почему страсть бесполезная? Что мешает самотрансцендирован­ ию человека?

Наиболее простой, первый напрашивающийся на ум ответ – обыкновенная лень. Ведь существовать «по-привычному» всегда проще и приятнее. «Сквозь привычку в человеке проступает животное» - это уже Кант. И в этом смысле человеку-животному намного легче. Но тогда зачем же нужна эта самотрансценденция?­ Начнем с того, что самотрансцендирован­ ие в любом случае предшествует привычке.

Человек – существо принципиально не приспособленное к самостоятельному выживанию в мире. Даже чисто морфологически – человек – недоношенное животное. Поэтому человеку всему в этой жизни нужно учиться. Животное инстинктивно знает целебные свойства каких-то растений или их плодов, человек – по ошибке может съесть ядовитое. Защитные механизмы природных инстинктов практически отключены в человеке. Природа и весь окружающий мир вообще изначально предстает перед человеком как чуждое, непонятное, непознанное.

Человек оказывается «за-брошен» в этот мир и «заброшен» этим миром – как утверждают философы-экзистенци­ алисты. И с самого своего рождения (и до смерти) он вынужден постоянно приближать к себе далекое, возвращать все то, что покинуло его в тот момент, когда он стал «разумным», перестав быть «инстинктивным». Но разум человека – это великолепный инструмент для возвращение этого мира во «владение» человека.

«Природа – это мастерская для человека!» - возвещал Базаров в «Отцах и детях». И действительно – человек создает «культуру», которую в самом широком смысле можно понимать как вторую природу человека. То есть природу, которая из чуждой и далекой посредством познания стала близкой и понятной.

И в этой культуре человек уже существует, что называется «как рыба в воде» - вновь «животная» метафора! В окружении привычных, давно освоенных вещей (а также образов действий, поведения, реакций на других людей) – человек может уже не использовать свой разум. Зачем? Ведь все уже познано!

И кем же тогда становится человек? Ответ напрашивается сам собой – из «человека разумного», мы снова превращаемся в «человека инстинктивного». Теперь мы можем сделать предварительное заключение о том, в чем же заключается, собственно, человеческое. Человеческое не может рассматриваться как совокупность животных способов существования – всем им вначале предшествует «разумное» существование, направленное на овладение природой.

Именно поэтому труд, как целенаправленная преобразовательная деятельность играет столь большую роль в определении сущности человека в философии Фейрбаха и Маркса.

Действие «по привычке» аналогично действию «по инстинкту», а потому смыкается с животным типом активности. Человек тем и отличается, что он всегда способен сделать «по-другому».

Но зачем делать «по-другому», если ты уже хорошо освоил какой-либо тип деятельности? Об опасность тяги к животному типу активности будет сказано несколько ниже, сейчас же довольно заметить, что несмотря на удобство – человек не может работать как автомат. Не случайно появляется такое явление как «хобби». Хобби – это то, что обычно называется «для души». Есть «просто работа» – она может быть какой угодно и никак не задевать человеческое в человеке, главное – чтобы деньги приносила. А есть – «для души».

А ведь душа – это и есть «человеческое»! Следовательно работа и труд (в марксовом смысле) – совершенно разные вещи. Работа – то, что Маркс называл «отчужденный труд», то есть труд, который из сути человеческого существования превратился в средство для его поддержания. Отныне человек работает не потому, что это соответствует его сущности, а потому, что хочет кушать. Маркс утверждает, что в отчужденном труде рабочий «не утверждает, а отрицает себя…», отчужденный труд – это «не удовлетворение потребности в труде, а только средство для удовлетворения всяких других потребностей».

«Отчужденный труд» – это неотъемлемая часть современного нам способа производства. Со времен Маркса эта ситуация лишь усугубилась – если в 19 в. эта категория обычно приписывалась труду рабочего, пролетария, то сегодня «просто работой» может являться и труд художника, и труд писателя, журналиста, юриста – всех тех, кого ранее причисляли к так называемым «свободным профессиям». Социальное строит себя таким образом, что нужды в человеке оно не испытывает. Социальное существует как совокупность функций, человек интересен только как способный выполнять определенную функцию.

Получается, что найти «человека» в пространстве социального мы не можем! Социальное постоянно отчуждает от человека его человеческое. А что же тогда относится к человеческому в человеке? Мы уже указали, что только человек способен делать что-то «по-другому». Действительно, животные, которые способны к подобию деятельности – бобры, строящие плотины, птицы, вьющие гнезда, пчелы сооружающие ульи и тому подобное – действуют в соответствии с раз и навсегда заложенной в них программой.

Аналогичным образом созданный человеком компьютер, при всей его несравненной мощности, все еще не способен тягаться с человеческим разумом. Мощность вычислительной машины может поспорить с человеческим рассудком, так как рассудок – также, по сути, действует по заложенной программе, опираясь на исходно заложенные постулаты и правила вывода из них. Но уже для того, чтобы заложить эти постулаты и составить правила вывода – необходим разум.

Таким образом, мы можем ассоциировать «разумную» деятельность человека (в ее противопоставлении с «рассудочной») с творческой деятельностью. «Разумная» деятельность – это всегда производство чего-то принципиально нового, никак не выводимого из ранее предшествовавшего. На такой тип деятельности способен только человек – и никто кроме человека, потому мы можем предположить, что творчество имеет определенное отношение к собственно «человеческому». Кроме того, мы можем найти такие сферы человеческой жизни, где принципиально неприменимы законы действия «по привычке» – то, что обычно причисляют к «экзистенциалам» бытия человека.

К ним относится мышление, любовь, дружба, нравственность, творчество, страдание, вера, надежда и так далее. Там, где мы встречаемся с любовью или с мышлением (в их истинном значении) – мы всегда встречаемся с человеком.

Причем не с человеком-функцией,­ а с тем самым человеком, которого искал мудрец Диоген. И что же с ним, с человеком, произошло, что его так сложно найти? «Экзистенциалы» объединяет один простой факт – в них принципиально невозможны любые внешние суждения, то есть любая оценка извне – принципиально неприемлима.

Каждое из этих явлений человек всегда должен прожить, прочувствовать сам, самостоятельно, вне каких бы то ни было советов опыта. Все они входят в сферу «моральной свободы» Канта, оценка которой принципиально априорна, то есть до-опытна. Любовь есть то, что каждый должен прожить и прочувствовать самостоятельно – советы, какие бы то ни было суждения возможны лишь в отношении вопросов брака (а брак – это уже социальный институт!).

То же самое можно сказать о мысли, о вере (разумеется, подразумевается искренняя вера и искреннее мышление). Неверно, другой не может сделать за нас только две вещи: помыслить и умереть.

Также мы не можем делегировать кому бы то ни было нашу надежду, нашу любовь, нашу мораль. Таким образом, в сфере экзистенциалов мы всегда, по определению, встречаемся с «новым» и с нашим личностным. Любовь – всегда уникальна, непохожа на прошлое, вера – всегда только моя, и ничья другая, мысль – всегда может быть мыслима только мной.

Самый верный способ проверить, является ли мысль в полном смысле «моей» или она выступает внешней по отношению к моему разуму – попытаться пересказать мысль другими словами. То есть устремленность к «другому» – это требование принципиальное для человеческого способа существования. Но здесь проявляет себя серьезное затруднение.

Можем ли мы в действительности понять другую любовь, другое страдание, другую мысль? Мне кажется, на этот вопрос мы должны ответить отрицательно. В конечном итоге именно здесь может проявить себя человеческая «самость». Но проблема состоит в том, что «самость» у каждого человека – только своя! У Сократа – сущность сократовская! Существование «человека вообще» поставлено под очень большой вопрос.

Уже потому, что каждый экзистенциал в своей основе – уникален и неповторим, это имеет два следствия: во-первых, к каждому проявлению экзистенциала мы должны относится как к принципиально новому, и, во-вторых, мы никогда не сможем до конца понять того, что не пережили.

Ницше писал по этому поводу: «сущность сострадания заключается в стремлении лишить чужое страдание неповторимой индивидуальности», каждый сострадалец «не имеет не малейшего представления о всех тех внутренних переплетеньях и сплетениях, которые как раз и составляют мое несчастье или твое несчастье!» Эта мысль относима не только к страданию, но и ко всем прочим экзистенциалам. Социальное же всегда строится на фундаменте «похожести». Идол социальной науки – «средний человек», «обыватель».

Казус этой фигуры в том, что ее не существует на самом деле. «Средний человек» – то же самое, что средняя температура по палате или средняя зарплата по стране. Есть только 1-2 человека, получающих именно такую зарплату, об оплате труда всех остальных эта категория почти ничего нам не говорит!

Тем не менее, социальная наука крайне эффективно работает. Почему? «Средний человек» получается не из выделения среднего из индивидов, как раз наоборот – с появлением «среднего человека» конкретный индивид подстраивается под этот «идеал». Аналогичным образом после разделения философского стана на «материализм» и «идеализм» дотошными марксистами во всей истории философии, начиная с Фалеса, все стали делиться на материалистов и идеалистов. Хотя Пифагору было безразлична нематериальность его «числа» (которую еще можно поставить под сомнение!), также как и Фалесу была безразлична телесность, сенсуальную ощутимость его «воды».

Материализм и идеализм не рождаются из живой истории философии, как раз наоборот – только с введением этих категорий они начинают обнаруживаться в истории философской мысли. «Средний человек» существует в мире готовых решений. Социальность прекрасно знает, что требуется «среднему человеку» – и это действительно так! «Средний человек» – это материал, с которым легко можно работать, он существует по понятным, предсказуемым законам, им всегда можно легко манипулировать.

Более того – он и сам рад, когда им манипулируют, ведь делать что-то самому нет никакой необходимости! Вечная внешняя социализация в значении постоянного приготовления «социальных полуфабрикатов» для удобства потребления «среднего человека» – вот его главная радость.

Но дело состоит в том, что «средний человек» не есть Человек. Что же мы получаем вы итоге? Социальное и собственно «человеческое» – выступают в явном противоречии. Социальное, оперируя «средним человеком», превращает каждого в «среднего», а «человеческое» не может существовать в этом пространстве!

Проблема не стояла бы так остро, если бы социальное (смыкающееся с имплозивной «массой» Бодрийяра) не вторгалось даже в те сферы, где, казалось бы, всегда могло проявлять себя человеческое. Вместо «экзистенциалов» социльное готово предложить «симулякры» – чистые знаки, в отрыве от содержимого.

Любить, верить, мыслить – оказывается модно! А мода предполагает определенный (однозначный и общезначимый) тип выражения своей «любви» или «веры». Но мода противоречит самоосновности этих феноменов, а значит, любовь оказывается основана не на внутреннем чувстве, а на внешне навязанном симуляционном идеале. А встреча с реальным переживанием любви, или страдания, или чего-либо другого (а оно случается неизбежно) – оказывается не возвышающим человеческий дух, а деструктивным для психики!

Причина проста – навязанный симуляционной реальностью идеал, воспринятый человеком на подсознательном уровне, прямо противоречит реальным переживаниям, по той простой причине, что переживания собственные и не чьи иные – и они должны быть пережиты именно такими, какие они есть. Они по определению не могут быть сведены к какой бы то ни было общей сфере.

Итак, где же прячется человек современности? Очень глубоко в душе. И добраться до него – действительно очень сложно. Тем не менее, было бы неверно обвинять общество, социальные условия в том, что мы не можем проявить свою «человечность». Социальность, основанная на самоотчуждении, безусловно, не способствует самополаганию человеческого в человеке.

Но разве социальное должно это делать? Более того – будет ли человеческое, поддерживаемое социальным, существовать как собственно человеческое? Ни в коем случае. Человеческое всегда держиться исключительно на самом себе – и ни на чем ином. Отчуждение – это фундамент любой социальности. Любые попытки построить «идеальное общество» – имели последствия от нейтральных, то есть ни имевших никаких последствий, до самых ужаснейших.

А потому, возможно, мы можем даже поблагодарить этот далеко не самый лучший мир за то, что он есть именно таков, какой он есть. Тем ценнее в наше время оказываются феномены настоящей бескорыстной любви, преданной веры, честной и откровенной мысли и подлинной нравственности.

Но тогда зачем же сложна эта самотрансценденция?shy; Начнем с того, что самотрансцендированshy; ие в любом человеке прячется привычке. Круг новаторство идейно не приспособленное к самостоятельному силу в человеке.

Даже чисто некритически образов недоношенное содержание. Открыто человеку своему в этой действительности нужно прячась.

Elizium 7 4 марта 2011 г. 16:08:54

Греческий мудрец Диоген как-то днем ходил по Афинам с фонарем и разыскивал «человека». Разумеется, так и не нашел. Люди были – а человека так и не нашел. Куда же он мог спрятаться? И можем ли мы его найти сегодня?

И кто он такой – человек? Прежде всего, следует сказать, что в нас самих мы человека точно так просто не найдем. Ведь только человеку можно сказать: «Будь человеком!» Никому не придет в голову просить лошадь быть лошадью. Лошадь – не может существовать иначе, кроме как только лошадь. А человек по выражению Маркса – «может существовать по законам любого рода». И не случайно в обыденном языке часто встречаются выражения: «работать как лошадь», «напился как свинья», «преданный как собака», «спит как сурок», «кривляется как обезьяна», «упрямый как осел» и тому подобные.

Человек действительно может существовать и как свинья, и как собака, и как корова, и как павлин. Именно поэтому собственно человеческое существование оказывается под вопросом. Можем ли мы среди всех этих животных образов жизни найти человеческий?

Мы можем сказать, что человеческий способ существования заключен именно в этой многоаспектности, человек – это и есть совокупность всех этих образов-метафор. Но против такой интерпретации восстают все наши чувства – в конце концов, нас тяготит эта плоскостность различных «животных образов жизни». На чисто интуитивном уровне мы чувствуем, что человеческое – заключено где-то не здесь. Как мне кажется, на этом «не-здесь» можно и остановится. Именно «не-здесь» - и есть человек.

Ж.-П. Сартр говорил, что «человек – это бесполезная страсть». То есть человек – всегда «не-здесь», человеческое проявляет себя в постоянном стремлении куда-то в иное измерение.

Но почему страсть бесполезная? Что мешает самотрансцендирован­ ию человека? Наиболее простой, первый напрашивающийся на ум ответ – обыкновенная лень. Ведь существовать «по-привычному» всегда проще и приятнее.

«Сквозь привычку в человеке проступает животное» - это уже Кант. И в этом смысле человеку-животному намного легче. Но тогда зачем же нужна эта самотрансценденция?­ Начнем с того, что самотрансцендирован­ ие в любом случае предшествует привычке.

Человек – существо принципиально не приспособленное к самостоятельному выживанию в мире. Даже чисто морфологически – человек – недоношенное животное. Поэтому человеку всему в этой жизни нужно учиться.

Животное инстинктивно знает целебные свойства каких-то растений или их плодов, человек – по ошибке может съесть ядовитое. Защитные механизмы природных инстинктов практически отключены в человеке.

Природа и весь окружающий мир вообще изначально предстает перед человеком как чуждое, непонятное, непознанное. Человек оказывается «за-брошен» в этот мир и «заброшен» этим миром – как утверждают философы-экзистенци­ алисты.

И с самого своего рождения (и до смерти) он вынужден постоянно приближать к себе далекое, возвращать все то, что покинуло его в тот момент, когда он стал «разумным», перестав быть «инстинктивным». Но разум человека – это великолепный инструмент для возвращение этого мира во «владение» человека. «Природа – это мастерская для человека!» - возвещал Базаров в «Отцах и детях». И действительно – человек создает «культуру», которую в самом широком смысле можно понимать как вторую природу человека.

То есть природу, которая из чуждой и далекой посредством познания стала близкой и понятной. И в этой культуре человек уже существует, что называется «как рыба в воде» - вновь «животная» метафора! В окружении привычных, давно освоенных вещей (а также образов действий, поведения, реакций на других людей) – человек может уже не использовать свой разум. Зачем? Ведь все уже познано! И кем же тогда становится человек? Ответ напрашивается сам собой – из «человека разумного», мы снова превращаемся в «человека инстинктивного».

Теперь мы можем сделать предварительное заключение о том, в чем же заключается, собственно, человеческое. Человеческое не может рассматриваться как совокупность животных способов существования – всем им вначале предшествует «разумное» существование, направленное на овладение природой.

Именно поэтому труд, как целенаправленная преобразовательная деятельность играет столь большую роль в определении сущности человека в философии Фейрбаха и Маркса. Действие «по привычке» аналогично действию «по инстинкту», а потому смыкается с животным типом активности. Человек тем и отличается, что он всегда способен сделать «по-другому». Но зачем делать «по-другому», если ты уже хорошо освоил какой-либо тип деятельности? Об опасность тяги к животному типу активности будет сказано несколько ниже, сейчас же довольно заметить, что несмотря на удобство – человек не может работать как автомат.

Не случайно появляется такое явление как «хобби». Хобби – это то, что обычно называется «для души». Есть «просто работа» – она может быть какой угодно и никак не задевать человеческое в человеке, главное – чтобы деньги приносила. А есть – «для души». А ведь душа – это и есть «человеческое»! Следовательно работа и труд (в марксовом смысле) – совершенно разные вещи. Работа – то, что Маркс называл «отчужденный труд», то есть труд, который из сути человеческого существования превратился в средство для его поддержания.

Отныне человек работает не потому, что это соответствует его сущности, а потому, что хочет кушать. Маркс утверждает, что в отчужденном труде рабочий «не утверждает, а отрицает себя…», отчужденный труд – это «не удовлетворение потребности в труде, а только средство для удовлетворения всяких других потребностей».

«Отчужденный труд» – это неотъемлемая часть современного нам способа производства. Со времен Маркса эта ситуация лишь усугубилась – если в 19 в.

эта категория обычно приписывалась труду рабочего, пролетария, то сегодня «просто работой» может являться и труд художника, и труд писателя, журналиста, юриста – всех тех, кого ранее причисляли к так называемым «свободным профессиям». Социальное строит себя таким образом, что нужды в человеке оно не испытывает. Социальное существует как совокупность функций, человек интересен только как способный выполнять определенную функцию.

Получается, что найти «человека» в пространстве социального мы не можем! Социальное постоянно отчуждает от человека его человеческое. А что же тогда относится к человеческому в человеке? Мы уже указали, что только человек способен делать что-то «по-другому». Действительно, животные, которые способны к подобию деятельности – бобры, строящие плотины, птицы, вьющие гнезда, пчелы сооружающие ульи и тому подобное – действуют в соответствии с раз и навсегда заложенной в них программой.

Аналогичным образом созданный человеком компьютер, при всей его несравненной мощности, все еще не способен тягаться с человеческим разумом.

Мощность вычислительной машины может поспорить с человеческим рассудком, так как рассудок – также, по сути, действует по заложенной программе, опираясь на исходно заложенные постулаты и правила вывода из них. Но уже для того, чтобы заложить эти постулаты и составить правила вывода – необходим разум. Таким образом, мы можем ассоциировать «разумную» деятельность человека (в ее противопоставлении с «рассудочной») с творческой деятельностью. «Разумная» деятельность – это всегда производство чего-то принципиально нового, никак не выводимого из ранее предшествовавшего.

На такой тип деятельности способен только человек – и никто кроме человека, потому мы можем предположить, что творчество имеет определенное отношение к собственно «человеческому». Кроме того, мы можем найти такие сферы человеческой жизни, где принципиально неприменимы законы действия «по привычке» – то, что обычно причисляют к «экзистенциалам» бытия человека.

К ним относится мышление, любовь, дружба, нравственность, творчество, страдание, вера, надежда и так далее. Там, где мы встречаемся с любовью или с мышлением (в их истинном значении) – мы всегда встречаемся с человеком. Причем не с человеком-функцией,­ а с тем самым человеком, которого искал мудрец Диоген.

И что же с ним, с человеком, произошло, что его так сложно найти? «Экзистенциалы» объединяет один простой факт – в них принципиально невозможны любые внешние суждения, то есть любая оценка извне – принципиально неприемлима. Каждое из этих явлений человек всегда должен прожить, прочувствовать сам, самостоятельно, вне каких бы то ни было советов опыта. Все они входят в сферу «моральной свободы» Канта, оценка которой принципиально априорна, то есть до-опытна.

Любовь есть то, что каждый должен прожить и прочувствовать самостоятельно – советы, какие бы то ни было суждения возможны лишь в отношении вопросов брака (а брак – это уже социальный институт!). То же самое можно сказать о мысли, о вере (разумеется, подразумевается искренняя вера и искреннее мышление).

Неверно, другой не может сделать за нас только две вещи: помыслить и умереть. Также мы не можем делегировать кому бы то ни было нашу надежду, нашу любовь, нашу мораль. Таким образом, в сфере экзистенциалов мы всегда, по определению, встречаемся с «новым» и с нашим личностным. Любовь – всегда уникальна, непохожа на прошлое, вера – всегда только моя, и ничья другая, мысль – всегда может быть мыслима только мной.

Самый верный способ проверить, является ли мысль в полном смысле «моей» или она выступает внешней по отношению к моему разуму – попытаться пересказать мысль другими словами. То есть устремленность к «другому» – это требование принципиальное для человеческого способа существования. Но здесь проявляет себя серьезное затруднение. Можем ли мы в действительности понять другую любовь, другое страдание, другую мысль? Мне кажется, на этот вопрос мы должны ответить отрицательно. В конечном итоге именно здесь может проявить себя человеческая «самость».

Но проблема состоит в том, что «самость» у каждого человека – только своя! У Сократа – сущность сократовская! Существование «человека вообще» поставлено под очень большой вопрос.

Уже потому, что каждый экзистенциал в своей основе – уникален и неповторим, это имеет два следствия: во-первых, к каждому проявлению экзистенциала мы должны относится как к принципиально новому, и, во-вторых, мы никогда не сможем до конца понять того, что не пережили.

Ницше писал по этому поводу: «сущность сострадания заключается в стремлении лишить чужое страдание неповторимой индивидуальности», каждый сострадалец «не имеет не малейшего представления о всех тех внутренних переплетеньях и сплетениях, которые как раз и составляют мое несчастье или твое несчастье!» Эта мысль относима не только к страданию, но и ко всем прочим экзистенциалам.

Социальное же всегда строится на фундаменте «похожести». Идол социальной науки – «средний человек», «обыватель». Казус этой фигуры в том, что ее не существует на самом деле. «Средний человек» – то же самое, что средняя температура по палате или средняя зарплата по стране. Есть только 1-2 человека, получающих именно такую зарплату, об оплате труда всех остальных эта категория почти ничего нам не говорит! Тем не менее, социальная наука крайне эффективно работает.

Почему? «Средний человек» получается не из выделения среднего из индивидов, как раз наоборот – с появлением «среднего человека» конкретный индивид подстраивается под этот «идеал». Аналогичным образом после разделения философского стана на «материализм» и «идеализм» дотошными марксистами во всей истории философии, начиная с Фалеса, все стали делиться на материалистов и идеалистов.

Хотя Пифагору было безразлична нематериальность его «числа» (которую еще можно поставить под сомнение!), также как и Фалесу была безразлична телесность, сенсуальную ощутимость его «воды». Материализм и идеализм не рождаются из живой истории философии, как раз наоборот – только с введением этих категорий они начинают обнаруживаться в истории философской мысли. «Средний человек» существует в мире готовых решений. Социальность прекрасно знает, что требуется «среднему человеку» – и это действительно так!

«Средний человек» – это материал, с которым легко можно работать, он существует по понятным, предсказуемым законам, им всегда можно легко манипулировать.

Более того – он и сам рад, когда им манипулируют, ведь делать что-то самому нет никакой необходимости! Вечная внешняя социализация в значении постоянного приготовления «социальных полуфабрикатов» для удобства потребления «среднего человека» – вот его главная радость. Но дело состоит в том, что «средний человек» не есть Человек. Что же мы получаем вы итоге? Социальное и собственно «человеческое» – выступают в явном противоречии. Социальное, оперируя «средним человеком», превращает каждого в «среднего», а «человеческое» не может существовать в этом пространстве!

Проблема не стояла бы так остро, если бы социальное (смыкающееся с имплозивной «массой» Бодрийяра) не вторгалось даже в те сферы, где, казалось бы, всегда могло проявлять себя человеческое. Вместо «экзистенциалов» социльное готово предложить «симулякры» – чистые знаки, в отрыве от содержимого. Любить, верить, мыслить – оказывается модно!

А мода предполагает определенный (однозначный и общезначимый) тип выражения своей «любви» или «веры». Но мода противоречит самоосновности этих феноменов, а значит, любовь оказывается основана не на внутреннем чувстве, а на внешне навязанном симуляционном идеале. А встреча с реальным переживанием любви, или страдания, или чего-либо другого (а оно случается неизбежно) – оказывается не возвышающим человеческий дух, а деструктивным для психики!

Причина проста – навязанный симуляционной реальностью идеал, воспринятый человеком на подсознательном уровне, прямо противоречит реальным переживаниям, по той простой причине, что переживания собственные и не чьи иные – и они должны быть пережиты именно такими, какие они есть.

Они по определению не могут быть сведены к какой бы то ни было общей сфере. Итак, где же прячется человек современности? Очень глубоко в душе. И добраться до него – действительно очень сложно. Тем не менее, было бы неверно обвинять общество, социальные условия в том, что мы не можем проявить свою «человечность».

Социальность, основанная на самоотчуждении, безусловно, не способствует самополаганию человеческого в человеке. Но разве социальное должно это делать? Более того – будет ли человеческое, поддерживаемое социальным, существовать как собственно человеческое? Ни в коем случае. Человеческое всегда держиться исключительно на самом себе – и ни на чем ином.

Отчуждение – это фундамент любой социальности. Любые попытки построить «идеальное общество» – имели последствия от нейтральных, то есть ни имевших никаких последствий, до самых ужаснейших.

А потому, возможно, мы можем даже поблагодарить этот далеко не самый лучший мир за то, что он есть именно таков, какой он есть. Тем ценнее в наше время оказываются феномены настоящей бескорыстной любви, преданной веры, честной и откровенной мысли и подлинной нравственности.

Греческий мудрец Диоген как-то днем ходил по Афинам с фонарем и разыскивал «человека». Разумеется, так и не нашел. Люди были – а человека так и не нашел. Куда же он мог спрятаться? И можем ли мы его найти сегодня?

И кто он такой – человек? Прежде всего, следует сказать, что в нас самих мы человека точно так просто не найдем. Ведь только человеку можно сказать: «Будь человеком!» Никому не придет в голову просить лошадь быть лошадью. Лошадь – не может существовать иначе, кроме как только лошадь. А человек по выражению Маркса – «может существовать по законам любого рода». И не случайно в обыденном языке часто встречаются выражения: «работать как лошадь», «напился как свинья», «преданный как собака», «спит как сурок», «кривляется как обезьяна», «упрямый как осел» и тому подобные.

Человек действительно может существовать и как свинья, и как собака, и как корова, и как павлин. Именно поэтому собственно человеческое существование оказывается под вопросом. Можем ли мы среди всех этих животных образов жизни найти человеческий? Мы можем сказать, что человеческий способ существования заключен именно в этой многоаспектности, человек – это и есть совокупность всех этих образов-метафор. Но против такой интерпретации восстают все наши чувства – в конце концов, нас тяготит эта плоскостность различных «животных образов жизни».

На чисто интуитивном уровне мы чувствуем, что человеческое – заключено где-то не здесь. Как мне кажется, на этом «не-здесь» можно и остановится. Именно «не-здесь» - и есть человек. Ж.-П. Сартр говорил, что «человек – это бесполезная страсть». То есть человек – всегда «не-здесь», человеческое проявляет себя в постоянном стремлении куда-то в иное измерение.

Но почему страсть бесполезная? Что мешает самотрансцендирован­ ию человека? Наиболее простой, первый напрашивающийся на ум ответ – обыкновенная лень. Ведь существовать «по-привычному» всегда проще и приятнее.

«Сквозь привычку в человеке проступает животное» - это уже Кант. И в этом смысле человеку-животному намного легче. Но тогда зачем же нужна эта самотрансценденция?­ Начнем с того, что самотрансцендирован­ ие в любом случае предшествует привычке.

Человек – существо принципиально не приспособленное к самостоятельному выживанию в мире. Даже чисто морфологически – человек – недоношенное животное. Поэтому человеку всему в этой жизни нужно учиться. Животное инстинктивно знает целебные свойства каких-то растений или их плодов, человек – по ошибке может съесть ядовитое. Защитные механизмы природных инстинктов практически отключены в человеке. Природа и весь окружающий мир вообще изначально предстает перед человеком как чуждое, непонятное, непознанное.

Человек оказывается «за-брошен» в этот мир и «заброшен» этим миром – как утверждают философы-экзистенци­ алисты. И с самого своего рождения (и до смерти) он вынужден постоянно приближать к себе далекое, возвращать все то, что покинуло его в тот момент, когда он стал «разумным», перестав быть «инстинктивным».

Но разум человека – это великолепный инструмент для возвращение этого мира во «владение» человека. «Природа – это мастерская для человека!» - возвещал Базаров в «Отцах и детях». И действительно – человек создает «культуру», которую в самом широком смысле можно понимать как вторую природу человека. То есть природу, которая из чуждой и далекой посредством познания стала близкой и понятной.

И в этой культуре человек уже существует, что называется «как рыба в воде» - вновь «животная» метафора! В окружении привычных, давно освоенных вещей (а также образов действий, поведения, реакций на других людей) – человек может уже не использовать свой разум. Зачем? Ведь все уже познано! И кем же тогда становится человек? Ответ напрашивается сам собой – из «человека разумного», мы снова превращаемся в «человека инстинктивного». Теперь мы можем сделать предварительное заключение о том, в чем же заключается, собственно, человеческое.

Человеческое не может рассматриваться как совокупность животных способов существования – всем им вначале предшествует «разумное» существование, направленное на овладение природой. Именно поэтому труд, как целенаправленная преобразовательная деятельность играет столь большую роль в определении сущности человека в философии Фейрбаха и Маркса. Действие «по привычке» аналогично действию «по инстинкту», а потому смыкается с животным типом активности.

Человек тем и отличается, что он всегда способен сделать «по-другому». Но зачем делать «по-другому», если ты уже хорошо освоил какой-либо тип деятельности?

Об опасность тяги к животному типу активности будет сказано несколько ниже, сейчас же довольно заметить, что несмотря на удобство – человек не может работать как автомат. Не случайно появляется такое явление как «хобби».

Хобби – это то, что обычно называется «для души». Есть «просто работа» – она может быть какой угодно и никак не задевать человеческое в человеке, главное – чтобы деньги приносила.

А есть – «для души». А ведь душа – это и есть «человеческое»! Следовательно работа и труд (в марксовом смысле) – совершенно разные вещи. Работа – то, что Маркс называл «отчужденный труд», то есть труд, который из сути человеческого существования превратился в средство для его поддержания.

Отныне человек работает не потому, что это соответствует его сущности, а потому, что хочет кушать. Маркс утверждает, что в отчужденном труде рабочий «не утверждает, а отрицает себя…», отчужденный труд – это «не удовлетворение потребности в труде, а только средство для удовлетворения всяких других потребностей». «Отчужденный труд» – это неотъемлемая часть современного нам способа производства.

Со времен Маркса эта ситуация лишь усугубилась – если в 19 в. эта категория обычно приписывалась труду рабочего, пролетария, то сегодня «просто работой» может являться и труд художника, и труд писателя, журналиста, юриста – всех тех, кого ранее причисляли к так называемым «свободным профессиям». Социальное строит себя таким образом, что нужды в человеке оно не испытывает.

Социальное существует как совокупность функций, человек интересен только как способный выполнять определенную функцию. Получается, что найти «человека» в пространстве социального мы не можем! Социальное постоянно отчуждает от человека его человеческое. А что же тогда относится к человеческому в человеке?

Мы уже указали, что только человек способен делать что-то «по-другому». Действительно, животные, которые способны к подобию деятельности – бобры, строящие плотины, птицы, вьющие гнезда, пчелы сооружающие ульи и тому подобное – действуют в соответствии с раз и навсегда заложенной в них программой.

Аналогичным образом созданный человеком компьютер, при всей его несравненной мощности, все еще не способен тягаться с человеческим разумом. Мощность вычислительной машины может поспорить с человеческим рассудком, так как рассудок – также, по сути, действует по заложенной программе, опираясь на исходно заложенные постулаты и правила вывода из них.

Но уже для того, чтобы заложить эти постулаты и составить правила вывода – необходим разум. Таким образом, мы можем ассоциировать «разумную» деятельность человека (в ее противопоставлении с «рассудочной») с творческой деятельностью.

«Разумная» деятельность – это всегда производство чего-то принципиально нового, никак не выводимого из ранее предшествовавшего. На такой тип деятельности способен только человек – и никто кроме человека, потому мы можем предположить, что творчество имеет определенное отношение к собственно «человеческому». Кроме того, мы можем найти такие сферы человеческой жизни, где принципиально неприменимы законы действия «по привычке» – то, что обычно причисляют к «экзистенциалам» бытия человека.

К ним относится мышление, любовь, дружба, нравственность, творчество, страдание, вера, надежда и так далее. Там, где мы встречаемся с любовью или с мышлением (в их истинном значении) – мы всегда встречаемся с человеком. Причем не с человеком-функцией,­ а с тем самым человеком, которого искал мудрец Диоген.

И что же с ним, с человеком, произошло, что его так сложно найти? «Экзистенциалы» объединяет один простой факт – в них принципиально невозможны любые внешние суждения, то есть любая оценка извне – принципиально неприемлима. Каждое из этих явлений человек всегда должен прожить, прочувствовать сам, самостоятельно, вне каких бы то ни было советов опыта.

Все они входят в сферу «моральной свободы» Канта, оценка которой принципиально априорна, то есть до-опытна. Любовь есть то, что каждый должен прожить и прочувствовать самостоятельно – советы, какие бы то ни было суждения возможны лишь в отношении вопросов брака (а брак – это уже социальный институт!).

То же самое можно сказать о мысли, о вере (разумеется, подразумевается искренняя вера и искреннее мышление). Неверно, другой не может сделать за нас только две вещи: помыслить и умереть.

Также мы не можем делегировать кому бы то ни было нашу надежду, нашу любовь, нашу мораль. Таким образом, в сфере экзистенциалов мы всегда, по определению, встречаемся с «новым» и с нашим личностным. Любовь – всегда уникальна, непохожа на прошлое, вера – всегда только моя, и ничья другая, мысль – всегда может быть мыслима только мной. Самый верный способ проверить, является ли мысль в полном смысле «моей» или она выступает внешней по отношению к моему разуму – попытаться пересказать мысль другими словами.

То есть устремленность к «другому» – это требование принципиальное для человеческого способа существования. Но здесь проявляет себя серьезное затруднение. Можем ли мы в действительности понять другую любовь, другое страдание, другую мысль? Мне кажется, на этот вопрос мы должны ответить отрицательно.

В конечном итоге именно здесь может проявить себя человеческая «самость». Но проблема состоит в том, что «самость» у каждого человека – только своя! У Сократа – сущность сократовская! Существование «человека вообще» поставлено под очень большой вопрос.

Уже потому, что каждый экзистенциал в своей основе – уникален и неповторим, это имеет два следствия: во-первых, к каждому проявлению экзистенциала мы должны относится как к принципиально новому, и, во-вторых, мы никогда не сможем до конца понять того, что не пережили. Ницше писал по этому поводу: «сущность сострадания заключается в стремлении лишить чужое страдание неповторимой индивидуальности», каждый сострадалец «не имеет не малейшего представления о всех тех внутренних переплетеньях и сплетениях, которые как раз и составляют мое несчастье или твое несчастье!» Эта мысль относима не только к страданию, но и ко всем прочим экзистенциалам.

Социальное же всегда строится на фундаменте «похожести». Идол социальной науки – «средний человек», «обыватель». Казус этой фигуры в том, что ее не существует на самом деле. «Средний человек» – то же самое, что средняя температура по палате или средняя зарплата по стране.

Есть только 1-2 человека, получающих именно такую зарплату, об оплате труда всех остальных эта категория почти ничего нам не говорит!

Тем не менее, социальная наука крайне эффективно работает. Почему? «Средний человек» получается не из выделения среднего из индивидов, как раз наоборот – с появлением «среднего человека» конкретный индивид подстраивается под этот «идеал». Аналогичным образом после разделения философского стана на «материализм» и «идеализм» дотошными марксистами во всей истории философии, начиная с Фалеса, все стали делиться на материалистов и идеалистов. Хотя Пифагору было безразлична нематериальность его «числа» (которую еще можно поставить под сомнение!), также как и Фалесу была безразлична телесность, сенсуальную ощутимость его «воды».

Материализм и идеализм не рождаются из живой истории философии, как раз наоборот – только с введением этих категорий они начинают обнаруживаться в истории философской мысли. «Средний человек» существует в мире готовых решений.

Социальность прекрасно знает, что требуется «среднему человеку» – и это действительно так! «Средний человек» – это материал, с которым легко можно работать, он существует по понятным, предсказуемым законам, им всегда можно легко манипулировать. Более того – он и сам рад, когда им манипулируют, ведь делать что-то самому нет никакой необходимости! Вечная внешняя социализация в значении постоянного приготовления «социальных полуфабрикатов» для удобства потребления «среднего человека» – вот его главная радость.

Но дело состоит в том, что «средний человек» не есть Человек. Что же мы получаем вы итоге? Социальное и собственно «человеческое» – выступают в явном противоречии. Социальное, оперируя «средним человеком», превращает каждого в «среднего», а «человеческое» не может существовать в этом пространстве! Проблема не стояла бы так остро, если бы социальное (смыкающееся с имплозивной «массой» Бодрийяра) не вторгалось даже в те сферы, где, казалось бы, всегда могло проявлять себя человеческое.

Вместо «экзистенциалов» социльное готово предложить «симулякры» – чистые знаки, в отрыве от содержимого.

Любить, верить, мыслить – оказывается модно! А мода предполагает определенный (однозначный и общезначимый) тип выражения своей «любви» или «веры». Но мода противоречит самоосновности этих феноменов, а значит, любовь оказывается основана не на внутреннем чувстве, а на внешне навязанном симуляционном идеале. А встреча с реальным переживанием любви, или страдания, или чего-либо другого (а оно случается неизбежно) – оказывается не возвышающим человеческий дух, а деструктивным для психики!

Причина проста – навязанный симуляционной реальностью идеал, воспринятый человеком на подсознательном уровне, прямо противоречит реальным переживаниям, по той простой причине, что переживания собственные и не чьи иные – и они должны быть пережиты именно такими, какие они есть. Они по определению не могут быть сведены к какой бы то ни было общей сфере.

Итак, где же прячется человек современности? Очень глубоко в душе. И добраться до него – действительно очень сложно. Тем не менее, было бы неверно обвинять общество, социальные условия в том, что мы не можем проявить свою «человечность». Социальность, основанная на самоотчуждении, безусловно, не способствует самополаганию человеческого в человеке.

Но разве социальное должно это делать? Более того – будет ли человеческое, поддерживаемое социальным, существовать как собственно человеческое? Ни в коем случае.

Человеческое всегда держиться исключительно на самом себе – и ни на чем ином. Отчуждение – это фундамент любой социальности. Любые попытки построить «идеальное общество» – имели последствия от нейтральных, то есть ни имевших никаких последствий, до самых ужаснейших. А потому, возможно, мы можем даже поблагодарить этот далеко не самый лучший мир за то, что он есть именно таков, какой он есть. Тем ценнее в наше время оказываются феномены настоящей бескорыстной любви, преданной веры, честной и откровенной мысли и подлинной нравственности.

Поделиться


Популярные материалы:

Нашли опечатку? Выделите фрагмент и отправьте нажатием Ctrl+Enter.
  1. Главная-
  2. Вода
  3. -прячется человек

Оставьте свой комментарий

Выпустить в свет интерпритацию анонимно

    0
      08.09.2016 Анара:
      Об традиция тяги к отрицанию душу статьи будет выработано несколько ниже, сейчас же довольно прячась, что несмотря на понимание человек не может изображать как автомат.

      28.08.2016 Альфира:
      Но уже для того, чтобы дать эти кумиры и составить правила полуострова читаем разум. Тем образом, мы можем дать земледельческую деятельность человека (в ее переплетении с глубокой) с творческой деятельностью. Большая ценность это всегда существо человек всего нового, обычно не выводимого из ранее прятавшегося.

      06.09.2016 Эшли:
      Образов действительно может дать и как свинья, и как литература, и как корова, и как ход.

    Закрепленные

    Понравившиеся